| Магия бывает |
[Nov. 14th, 2008|01:57 am] |
lots of surprises, opportunities and television.
Мне повезло. А может, так все и должно было быть. Меня всегда это занимало – цепочка совпадений или дорога, ведущая тебя туда-не-знаю-куда? Я – не знаю, а дорога-то знает. Дороги вообще знают много больше людей.
Мы разминулись, но не настолько, чтобы совсем не встретиться. Случайное упоминания – лет семь с последней встречи – статья для Иностранки – Милорад Павич – Белград. Милорад Павич... Они бежали и строили, бежали и строили, а те, что шли вслед за ними, они разрушали... Что вот так вот прямо позвонить ему и сказать: Здравствуйте, Милорад Павич? Здравствуйте. А... мы можем увидеться?
Hello! Is it Milorad Pavich? My name is Asya Kazanovich, I'm calling you from Inostrannaya literatura journal. Larisa Saveljeva told you about my call I think. It's about the article, a walk around Belgrade. I will be in Belgrade next week. I'll call you when I arrive. I'm very pleased to talk to you. Thank you. Good bye.
<Здравствуйте, это Милорад Павич? Меня зовут Ася Казанович. Я вам звоню от журнала Иностранная литература. Я думаю, Лариса Савельева вам говорила, что я позвоню. Это по поводу статьи, прогулка по Белграду. Я буду в Белграде на следующей неделе. Я позвоню вам, как приеду. Очень приятно было с вами поговорить. Спасибо. До свидания.>
В Белграде первые запахи делают его похожим на Индию – даже удивительно, что не было этой уже почти привычной мокрой жары. Было просто солнце. И желтые листья. И синее небо. И радость встречи. Путешествие – это путешествие во времени. Мы вернулись в осень, которой в этом году почему-то не было. В мою любимую осень, осень бабьего лета.
Я хожу по Белграду, вглядываясь в людей. Мне все кажется, что все это есть, что он пишет про настоящее, про сейчас. Надо только суметь прочесть. Повышенное внимание к каждому встреченному лицу - молодые парни и девушки и мужчины в шляпах за пятьдесят, к каждому объявлению, прочитанному вскользь по-сербски, к подписям к дверным звонкам. Что объявления надо читать, этому я научилась у него. Объявления и письма – так в Белграде начинается не одна странная история. Дай мне знак. Это как игра в прятки. Ты начинаешь видеть больше обычного, и придавать увиденному особенное значение. Ничего не происходит. Среди объявлений самые странные – с крестами и фотографией умершего. Просто в городе, на стене или на фонарном столбе – Дорогие друзья, почил прекрасный человек, наш такой-то-вич, такого-то числа. Давайте вспомянем его... и так далее, время и место встречи.
Только однажды вдруг прорвалось-таки. Мы сидели в кафе у ратуши. Знак пытанья оно называлось, то есть просто “?”. Знак питания, почему-то сначала подумала я. Эта троица сидела за нами. Она – с кичкой и немыслимой брошью, сколовшей две половинки вязаной кофты, он со следом ее поцелуя на щеке и некто третий, третий лишний в кровати для троих. Он был третьим и его невозможно было разглядеть. А часы на ратуше били каждые четверть часа. А они говорили, на три голоса, непрерывно - сербский под ракию и фасоль с мясом.
Когда я рассказала про них Павичу, он улыбнулся. Это его герои – он придумал их такими, придумал в моей голове, и задолго до того, как я узнала, что окажусь в Белграде.
“?” особенно странно тем, что в нем продолжают происходить странности – несмотря на то, что место описано в путеводителе для туристов. И за два дня до этого, там же. За соседним столиком компания студентов, такая обычная вроде бы компания, и тут он входит – волосы, торчащие во все стороны, и в руках ящик. Ничто так не будит чутье на странности, как закрытый ящик в чьих-то руках. Деревянный, темный и закрытый. Внутри него оказываются какие-то листы бумаги, на них они начинают рисовать карту цветными карандашами. Ящик для письменных принадлежностей. Такой мне потом попался в руки на барахолке на рынке Каленич. С якорем на крышке. Волнуясь, я слегка потянула наверх – открытый. Открытый и пустой. Кому нужен ящик без тайны? Чтобы не чувствовать разочарования, мы уносим с собой старинный флакончик духов Белград, кольцо, такое тонкое, что тоньше даже и не представить, очки с голубыми стеклами и железную шкатулку с перламутровыми слониками. Цыгане стреляют глазами, а весы у них не весы, а произведение искусства.
Часы, старые фотокарточки и зажигалки – вот что приковывает мое внимание прежде всего. Кажется, что эти три вещи лучше всего хранят личную историю какого-то незнакомого мне человека. Его, может, уже нет. А часы его есть. И фотографии. И зажигалка. Но никто не чиркнет, а чиркнув, не добудет огня. Зажигалки лежат пустые и холодные, в ожидании теплой ладони. И часы не идут.
На запястье у Павича часы без цифр. В лифте с первого этажа на нулевой он спрашивает, хочу ли я ехать долго или быстро. Я хочу долго. И из всего Пушкина именно эту фразу буду помнить с его сербским акцентом: Пора, пора, рога трубьят...
- Hello, gospodin Pavich. I arrived in Belgrade today. Is it possible to meet you and to walk a little around the city?
- Oh, you are in Belgrade? So quickly? Did you bring a book for me, “Pavich kiss”? Yes, Azbooka published it recently. Ok, dont' worry, it's a joke. Come to the Academy the day after tomorrow at noon. It's Kneza Mihaila 35, left lift.
<- Здравствуйте, господин Павич. Я уже в Белграде. Мы сможем встретиться и прогуляться немного по городу?
- Ах вы уже в Белграде? Так быстро? Вы не захватили для меня книжку “Поцелуй Павича”? Ее недавно издала Азбука. Да нет, это шутка, не волнуйтесь. Приходите ко мне в Академию послезавтра в полдень. Это Кнеза Михаила 35. Левый лифт.>
Два дня до встречи: шутка про поцелуй Павича не выходит у меня из головы. Смешно, 78 лет человеку, а он – вы привезли мне Поцелуй Павича? Поцелуй Павича – да у него такой книжки никогда не было!
День до встречи: Поцелуй Павича это поцелуй в шею в романе Другое тело. Это знак. Молодая девушка встречается со старым уже писателем, они говорят о том, что ждет нас после смерти. Они решают, что тот, кто уйдет первым, подаст другому знак, знак того, что смерть – это не конец, а середина или, может, начало. Этим знаком будет поцелуй в шею.
Молодая девушка... встречается со старым уже писателем...Поцелуй Павича...
После смерти мы входим в другое тело. В жизни наше тело носит в себе нашу душу. После смерти наша душа находит себе другое тело. Единственный, кто имел в этой жизни два тела – это Иисус Христос, потому-то ученики и не узнали его сначала, что он был в Другом Теле.
Как именно он сказал? Прошлое нашего тела это будущее нашей души? Или наоборот, прошлое нашей души это будущее нашего тела? Нашего Другого Тела?
- Я нашла книжку, о которой вы говорили. Поцелуй Павича – это Другое Тело, верно?
- Нет, я имел в виду нечто иное. Парижский поцелуй. Ясмина Михаилович. Они не присылают экземпляры, прислали всего один, это очень мало.
Ясмина Михаилович! - вдруг объявляет он и в комнате появляется она. Она читала мои книги. Потом сказала, я выйду за него замуж. И так и сделала, потому что она – ведьма. В этом месте Павич смеется, но мне, видевшей ее вживую, ясно, что это серьезно. Конечно, ведьма. Странно, что она не на метле влетела в его кабинет. Ясмина да я, Ясмина да я – много раз повторяет Павич. Ясмина и я – всего-то это значит. Но это не “и”, это “да”, которое делает их неразрывным целым.
Поцелуй Павича – на прощание. Он обнимает нас, как будто бы мы успели стать его друзьями, целует в щеку, подписывает на книге: добрым приятелям Асе, Ане, Ирине, Дмитрию. Теперь мы связаны его Другим Телом, у нас один экземпляр на четверых. Купленный на ходу, по дороге из Питера в Москву, в Доме Книге, немного похожем на белградский книжный через дорогу от Академии.
Все происходит так, как будто бы не происходит ничего особенного. Милорад Павич, Милорад Павич, Милорад Павич – по очереди жмет он нам руки, нисколько не удивившись, что должны были прийти два, а пришли четверо. Садитесь, пожалуйста, Дмитрие, садитесь. Я сбивчиво объясняю, что мы пришли, чтобы записать прогулку по городу. Я не объясняю, почему нас четверо и почему на мне синие колготки. Ему не надо этого объяснять. Встает, закрывает форточку – я вижу, что вы смекаете. Я правда верю, что он может видеть, что я думаю. Потому что привык смотреть и слушать. Начало моей работы – это слышать вокруг меня, что говорят, и глядеть.
Ну, для начала, что будем пить? Звонит по телефону: Добр дан. Это академик Павич. Принесите нам, пожалуйста, пять черных кофе с сахаром и пять стаканов минеральной воды. Хвала вам велико! - так нараспев. И – открывает шкаф в углу кабинета – ракия, такую не купишь в магазине, ее надо покупать в специальном месте. Ракия для гостей и виски для хозяина. Живерли!
На столе у него фотографии, и курительные трубки, и книга апокрифов, и компьютер с ленивым интернетом, который сегодня спит.
Все происходит так, как будто ничего особенного не происходит. Когда я теперь слушаю наш разговор, кажется, будто это просто встреча каких-то людей, взаимно расположенных, но не знакомых, или мало знакомых. Мы прыгаем с темы на тему, вопросы и ответы не выстраиваются в какое-то простроенное повествование, у разговора как будто бы нет никакой цели – это беседа ради совместного удовольствия и от нее самой, и от прогулки. Ничего такого уж особенного – ведь мы еще встретимся, и не раз, у нас теперь будет много времени, чтобы говорить и говорить об этом, а сейчас только попробовать воду, закинуть удочки, как первые ноты, разобрать так немножко из начала, немножко из конца.
Павич рассказывает, как они с Никитой Толстым ставили свечи в церкви, где молился Достоевский, а потом гуляли по Москве и пели в голос, как они с Ясминой показывали таксисту, где находится музей Булгакова, и искали чистое местечко на стене у нехорошей квартиры, чтобы поставить там свои имена, как он пытался в Питере найти табачную лавочку и не нашел, как комбинировал карточки с оглавлениями для Хазарского Словаря, раскладывая их на кровати, как вставил в книжку для детей, свой номер мобильного телефона, а потом отдувался, придумывая, что же им написать в сочинении. Он говорил о том, что когда-то все кончается, и это хорошо, что все кончается. Что писать – это как охота, и надо уметь ждать, ждать того момента, когда все видится и все понятно. Что все, что переживает он сам и его семья, похоже на то, что переживают люди вообще в мире. И что все, что случается в мире, случается и в сердце. И нужно только сделать выбор, о чем писать. Ведь истории, которые поражают в жизни, когда напишешь – ничего. Не трогает, не летит. А надо найти способ, как сделать, чтобы летело, чтоб не было мертво словечко, но чтоб имело жизнь. И это непросто. Что каждый человек в мире чувствует, что он на своем месте, и на другом мне не надо, а иной чувствует, что нет, не так, и тогда он меняет, меняет, пока не найдет. А может, и никогда не найдет... Что путешествовать можно в думах, в музыке, в картинах...
Я вспоминаю, как мы шли мимо факультета богословия и искусств и увидели через окно маленький зал, где тесно-тесно, плечом к плечу сидели эти невыносимо красивые белградские студенты и рисовали что-то, и только глядя на это, ты как будто бы оказываешься там, внутри. Девушка на площади Републики подбежала к другой, развернула огромный лист ватмана с рисунком и они принялись говорить про него, сидя здесь же, на каменном бордюрчике. Два старичка в туристическом уличном кафе склонились над репродукцией иконы с ликом Христа. Глаза Бога на внутренней дуге купола церкви Святых Константина и Елены смотрят прямо меня, внутрь меня.
Мне кажется, что люди здесь намеренно создают такую дымку странности надо всем, что вокруг происходит. Это их способ творить мир, странный и потому желанный – так хочется узнать, что будет дальше. Это ощущение в Белграде захватывает, как захватывает тебя хорошая книга – в каком-то смысле ты перестаешь жить за себя и начинаешь жить жизнью этих героев и этого города. Так мы в ночи искали свой любимый бар и слишком долго не могли его найти – хотя это точно было здесь, где-то совсем рядом, но каждый раз он как будто ускользал от нас, прятался, перемещался с одной улицы на другую. Так я побоялась омыть лоб лежащего на спине мальчика, мальчика-статуи, зачерпнув воды из фонтанчика – потому что он был слишком живой и было страшно до него дотронуться. Так несколько раз за все это время я вдруг забывала, что это за место, город, страна, где мы находимся, – как будто бы все другие, похожие на него места, так говорили мне, что все это одна жизнь и все одно, и все это разные жизни, как разные сны, каждый внутри другого, и вдруг я с облегчением вскрикиваю – а! в Белграде! Так подлетая к Москве, я видела не город, своим светом бьющий в ясное черное небо, а созвездия, светящиеся в космическом океане, увидела созвездия и назвала их знаками зодиака на звездной мантии. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
4ado's journal
excited
